boris_golovin


Борис Головин

Стихи


Share Next Entry
.
boris_golovin

Борис Головин. "Пальто на двоих". Блок III



ПРОЩАНИЕ С БОГИНЕЙ
            
              
элегия

И сон не в сон, когда вокруг весна.
Как мне уснуть, когда в моих потёмках,        
в глазах моих стоит вчерашний день,          
поломанные вещи предъявляя?                       
И вот, рискуя телом и рассудком,                   
живу, как слесарь, вышедший в наряд,          

дневные мысли путаю с ночными.                 
Цветы роняют  лепестки во тьму.                    
И не поймешь, где что и что к чему,              
пока при свете фар молоковоза                       
перелетает комната в пространстве,
и в раме, отъезжающей во мрак -            

смещение весны в ночное лето.                      
Я не заметил в этом беспорядке,                    
когда и как она в окно влетела -                  
светящаяся золотом, Нагая,
и, просквозив, переиначив воздух,                
вдруг обняла меня, как солнце утра,

и вновь пропала. Я не сплю всю ночь,
свечусь и меркну и живу без смысла,           
и коротаю время до рассвета.                          
Как вдруг я вспоминаю этот дом,
где с сыном со своим я прожил лето,
и тех людей, что даже за постой                    

с меня не взяли, не родные вовсе:                  
старик, старуха и тридцатилетний,                
никак не оженившийся верзила.                    
И дочь у них была. Но я ее
не знал уже. Она в семнадцать лет
вдруг посчитав себя совсем дурнушкой,       

оставив им на будущую память                            
мечты и слёзы, зеркало в осколках,
взяв кнут пастуший, в бане запершись,
повесилась. Предчувствием томимы,
её родные в этот звёздный вечер
смотрели телевизор (вечный Штирлиц!).

Мать первой всполошилась, да уж поздно,
пока они кричали и нашли,
пока они искали в огороде
там, где она весной цветы сажала.
Она уже обратно не пришла.
Пастушьего томительного лета

опять я вспомнил тишину и сон,
и вспомнил дом и горенку, в которой
боялся спать отдельно сын хозяев.
И как живут хозяева? сидит ли,
как прежде, на крыльце своём старик
затягиваясь горькой папиросой?

кому расскажет, как им доводилось
наесться на войне: чем их кормили
до наступленья или, скажем, после?
жива ль старуха? кто доит корову?
женился ли их сын косноязычный?
и как она? летает ли? смеется?

жива ли там, где, ласково играя,
трепещет свет? какая там погода?
Цветы роняют лепестки, я помню,
пастушья  тишина, свеченье лета
и облака, и пыльная дорога,
черёмуха и громкий телевизор,

и голоса сквозь пыльную листву;
увядшие цветы на грядке, блики
на листьях, на тропинке и на брёвнах,
осколки зеркала, и бабочки, и шмель,
и свет звезды, уже творящей утро,
и новый день, сводящий нас с ума.

1985




 

          * * *

Прощай, любовь моя! На грани лета
и осени любимого поэта
все сны приводят море за собой;
но нет в них плеска голосов влюблённых,
и раковину на волнах солёных,
в венке из брызг, не вынесет прибой.

Мятётся наше море в гневной пене,
и чайки нам не расплетут мгновений
в объятьях неба на краю земли.
Я говорю "прости", и это слово
никак не может оправдать былого,
когда  нам всё простили соловьи.

Гляжу в окно – там листопад и сырость,
как ты добра, что словно растворилась,
а вся Москва на дождь сменила речь.
Боюсь мечтать, чтоб не было мне худа,
душе не нужен зонт, когда в ней чудо:
нигде и никогда прохладных встреч.

Я пошутил, что я хозяин жизни,
и спутал всё, плутая по отчизне;
судьба моя в сетях дождя дрожит.
Но в этой бьющей по карнизу влаге
мне не страшны скитальцев передряги,
лишь море снов и времени страшит.

                                               1993







           * * *

Ты не в славе и не в величанье:
в синем пламени стыда - в его сиянье
и в отчаянье вдруг запертых небес,
в каждом безвозвратном повороте
и сквозь слёзы молвленной остроте,
там, где тщетный ангел твой исчез.

В красоте твоей отчизны страшной,
кровь - вода, и с ней мешают брашна -
истинные там сквозят черты:
где на проданное слово - упованье
и разодранной завесы где зиянье,
там, где ждут безвинные цветы.

               2002

 

 







ОТКРОВЕНИЕ НОВЕЙШЕГО ТЕСЕЯ

С каждым шагом, с каждым брезжущим движением,
с каждым оскользанием пальцев по камню стены,
с каждым губительным замиранием пламени
свечного огарка, заправленного в бронзовый
старинный подсвечник, который я держу в уставшей

от напряжения руке, как бы всё еще подтверждая,
что я имел когда-то дневное имя, и с каждой новой,
в том же ключе повторяющейся, роковой и совсем
никому не нужной ошибкой, с каждым ртутным ударом
сердца, возмущённого чёрною ясностью поражения,

я, по глупости и вообще по недоразумению оказавшийся тут,
стою, словно предмет, в каменном лабиринте, прижимаясь
щекой к мокрой стене, после очередного поворота
где я забыл уже, кто ты на самом деле - часть ли этого мира,
или весь потерявший свой облик безгласный мир,

в мрачных областях которого я открываю шаг за шагом,
что вся жизнь есть ответвления ответвлений,
и что существуют такие каменные дыры человеков,
где никогда не распускались цветы, - и вот, после следующего
бессмысленного поворота, мне совсем безразлично

наяву или в воображении вдруг вижу я солнечный провал в стене:
в нём жуки расписали воздух, долго остывает чай на веранде,
а Минотавр развалился в плетёном кресле перед новеньким
японским телевизором, и ты, будто обёрнутая солнечным целлофаном -
ты с ним; но я пропускаю тебя взглядом, погружаясь во мрак,

сознавая, что ты счастлива в твоей и моей смертях,
настигших нас в нашем безумии, и, вцепившись пальцами в катушку
с порванными нитками, вижу, как скользкая капля
из тех, что падали на моё не понятно уже отчего
мокрое лицо, падает на усик свечи. Свеча шипит. Гаснет.

          1985


 

             * * *

Если скажут мне: в поле рыщет татарник, -
я и не знаю, какой такой зверь или странник.

Может, цветок он, а может, сорняк он вовсе,
может, его наматывает на оси.

Может, он при звезде, как волк, танцует в поле,
может, горечи много в нём, или соли.

И не знаю, какой такой дух, а не дух -  человече,
и окликну, да всё не пойму колючей речи.

1983

 





ОРХИДЕЯ

Когда ты не растерзан страстью
и ужасом в тюрьму не взят,
и призраки ушли, и, к счастью,
пролился всех мечтаний яд,

гроза пройдёт, вернув рассудку
развал предметов и минут,
переиначив драму в шутку,
чтоб ты в цветах очнулся тут.

Я не забуду орхидею!
Счастливец, я познал её –
её капризную идею
и с неба взятое тряпьё.

И трепетно, и одичало
разъялся золотой овал,
она шептала и кричала,
и тайну слов я целовал

(как будто вырвавшись из плена,
она желала мне назвать
всё то, что процветёт бестленно,
всё то, что сбудется опять),

и падал обнажённый воздух
и гласы ангелов слились,
и глубоко тонула в звёздах
лазурная, сквозь кроны, высь; 

и аромат земли и рая
мешался с горечью утрат,
душа с другой душой, играя,
прошли сквозь время наугад

                            2001, Филяндино

 






              * * *

Истончала душа – тоньше воздуха, тоньше мечты.
Не оставь же меня в коридорах чужой темноты.

Знать, измучил тебя измышленьями жизни своей –
возврати же мне свет свой и ропот, очнись поскорей!

И куда ты в ночи улетала развеять печаль?
Я хочу стать посланником снов, окаймляющих даль.

Чтоб не жертвой их быть, а мерцающим в ночь огоньком,
согревая мгновенья дрожащим своим языком.

Чтоб ты вновь расшалилась, смущённая мыслью моей,
отразилась случайно и вечно на лицах людей.

И когда, опрокинувшись вспять от меня в синий свод,
вся в слезах, свой корабль оставляя средь гибельных вод,

я хочу, чтобы ты прошептала вослед кораблю
упованное слово: до встречи, любимый, люблю…

2000

 

 


ПОЛЕТ СТРИЖА

Над крышами моими провисая,
насупились и смотрят в землю тучи;
дождя всё нет, и линия косая
земли прогнулась под небесной кручей -
а там, единый воздух сотрясая,
всё ближе дождь, холодный и колючий.

Стрижи свистят. Конечно, это я
здесь налегке стрижём когда-то вился
и не упал в газон, и не убился –
все ладил неба грубые края
к своей застрехе, воздух раскроя.
Был стриж как стриж да, видно, не прижился

в тех небесах. И вот утратил зренье
проклюнутой голодной высоты
на смех и на печаль, на разоренье
хвоста и крыльев. Что мне красоты
вот этой голубой теперь явленье?
Темнеет воздух, стриж, стрижонок, ты

пойми, никто не требует расплаты.
Всё ниже горизонт, стрижи витают
всё ниже над тобой и всё пытают
свистками воздух. Крыш высоких скаты
уже других запомнят. И утраты –
утраты здесь не видят. Здесь летают.

1985

 

 

 

            * * *

Ты нынче и с прошлым, и с будущим в ссоре,
растаяли в дымке души корабли.
И вот, позади возмущённое море,
в глазах - чуждый берег земли.

На этом обшарпанном ржавом причале
ты вспомнил, как люди, в угоду судьбе,
тебя, перепутавший море, встречали,
любовь и проклятье сулили тебе.

Они позабыли о собственном чуде:
их песни что вопли, их день что пустырь.
В бреду своих жизней усталые люди
листают осеннего света псалтырь.

И ты на железном причале остался,
оглохший от эха заплаканных слов:
и ты их губил, похищал и прельщался,
и ты угодил во вселенский улов.

2009. Blenheim

 

 

 

  


           * * *

Должно быть, слишком много я ночей
глазел во тьму сквозь жизни затиханье,
и слишком часто был тогда ничей
с кружащими мне голову стихами,

что, мрака приобщившись, книгочей,
в мольбах о сне, как нищий о сезаме,
в людьми забытом прозреваю храме
среди прогорклых, гаснущих свечей.

Да, в темноте я вывел эти строчки,
боясь свихнуться, подбираясь к точке,
распавшееся бытие листая.

И выход, ясно видимый во тьме,
внушает мысль о клетке, о тюрьме,
в которой заперта людская стая.

2008. Auckland

,

                    * * *

                                               Остановите, вагоновожатый,
                                               Остановите сейчас вагон!

                                   Николай Гумилев

До свиданья, мой век, не сгубили тебя супостаты,
                        оглянись же назад:
арестанты уснули, уснули, как дети, солдаты,
                    патефоны и лошади спят.

Я в твоих именах как в шелках, я в лесу облетевшем
                         рук пожатых твоих,
странник очередей, подпевала в кругу захмелевшем,
                друг уловленных тьмой и живых.

Вспомни, как из дождя пронесли в пеленах твою душу
                      сквозь топорную дверь
в тот невольничий пьяный ковчег, выводивший на сушу
                   из потопа невзгод и потерь.

Уноси же с собою в прощальную ночь эти слёзы -
                       ты барак свой нашёл:
настоящие, вместо игрушечных, там паровозы,
                  и качался, как палуба, пол.

Пахло чем-то пожухлым: кирзой и листвой, коленкором,
                        мятной тайной души,
и бел свет сквозь решётку в окне составлялся узором,
                  в ранце брякали карандаши.

Ты был мальчик-двойник, ты стяжал умиленье и жалость:
                           ты с бедою играл,
волшебство твоих игр на убогих вещах отражалось
              светом пляшущих в сердце зеркал.

Над бараком твоим, по-над бездной осеннего неба,
                          шла живая звезда:
этот спутник был сделан из детских игрушек и хлеба,
                сладко пели во тьме провода.

Кто же выбрал тебя, почему над тобою нависло
                       воплощенье мечты? -
перепутав тебя, перепутались лица и числа,
                 с красотой перепутался ты,

чтобы время отпить, чтобы, вспыхнув, смеяться и плакать
                        в первый раз от вина.
Там жасмин осыпался невинно в дорожную слякоть,
                  там свистела шпана и весна.

И двоящийся мальчик (который из них?), как стрижонок, -
                         выпал он из гнезда.
Я тебя не забуду, мой век, я твой вечный ребёнок,
                   надо мною живая звезда.

Я тебе благодарен за то, что, поймав меня в сети,
                          всё ж, себе на уме,
ты отвёл и железный поток свой, и огненный ветер,
                  ты не отдал меня Колыме.

Может быть, я убит, но не насмерть, и может, простужен
                     той дождливой судьбой,
но я счастлив, мой век, что тебе оказался не нужен:
                ты велел мне остаться собой.

Не трамваем заблудшим, но трактором ленинским пёрло
                       время века - вперёд!
а теперь вот - комком безвоздушным у самого горла,
             как "Прощанье славянки", как лёд.

Вот и всё, а теперь уходи, расстаёмся навеки! -
                       нет, постой, не спеши:
ты забыл потушить свет в последнем твоём человеке -
                 свет непознанной тайны души.

1 января 2001


?

Log in